В конце 90-х в Галилею в рамках программы "Первый дом на родине" репатриировалась из стран СНГ группа врачей с семьями. Идея их совместной абсорбции принадлежала Гершону Кастельнуово, одному из создателей проекта Сохнута "Врачи Галилеи". На севере Израиля имеется несколько больших больниц, где, получив лицензию, реально найти работу. Семьи поселили в кибуцах, в отдельных домах, чтобы дать возможность спокойно и комфортно жить, учить иврит, готовиться к сдаче экзаменов. В эту программу в числе других записалась и семья Розманов из Новгорода.

Встретились мы с Володей и Аленой Розманами в мае 2001 года, когда оба они после экзаменов на государственную лицензию получили разрешение на работу в больнице в Цфате. Первый дом на родине в кибуце Гонен собирались оставлять и снимать жилье в другом месте. Вот тогда и произнес Володя эти слова: "Моя мечта – построить дом в Галилее".

Прошло пять лет. Все из их группы сегодня успешно работают, по-прежнему обожают "отца родного" Гершона, который уже на пенсии, звонят ему, встречаются. И… строят свои дома.

Взгляд на пирамиду
В собственную виллу в Бейт-Ханании семья Розманов въехала несколько месяцев назад. В Верхней Галилее, как и мечтали. Красивый и просторный дом с небольшой частной клиникой, с тремя выходами в сад, салон с высоким сводчатым потолком, несколько спален, окна на все четыре стороны и роскошный вид на Цфатские горы с открытой веранды.

Приятно обустраивать и обживать такое пространство, продумывать цвет штор, освещение, выбирать деревья для сада. И потому, когда его хозяин, рассказывая о том, как вместе со строительным подрядчиком перекраивал предложенный архитектурный проект под свои нужды, не боясь удорожить строительство, вдруг сказал: "И тем не менее, я не говорю себе, что это то, единственно возможное место, где я собираюсь дожить до глубокой старости", - возник вполне естественный вопрос:

- Это как? Строить дом, не будучи уверенным, что хочешь в нем жить долго, срывать плоды с деревьев собственного сада, ждать в гости внуков…

- Знаете, еще в России я строил дом в 400 квадратных метров, полагая, что это - на века. А через четыре года уехал в Израиль. Мне нравится Бейт Ханания, это мой выбор. Красивая деревня, зеленая, удобно расположенная в географическом отношении: можно работать в любой крупной больнице Севера – в Тверии, Цфате, Афуле, в Хайфе. Врачи ее любят - десятка два семейств медиков купили здесь виллы. У меня хороший дом. Но, тем не менее, не это главное в жизни…

- А что же главное?

- На данный момент для меня и моей жены - самореализация, или, другими словами, – интересная работа. Да. Мне иногда любопытно взглянуть на пирамидку Маслоу и понять, где я сейчас нахожусь, в какой ее точке? Знаменитый американский психолог и философ Авраам Маслоу считает, что для нормально развивающегося человека на вершине пирамиды его потребностей стоит творчество. Но потребности высшего порядка не могут проявиться, пока не удовлетворены низшие. Алия, она откидывает в сторону ту пирамидку, которую ты строил на прежнем месте жительства - в России или Америке, и здесь тебе надо начинать строить ее сначала. Четыре нижних ступени пирамиды мы с женой в Израиле уже прошли. И дом – в этом ряду. А теперь очень хочется интересной работы. В обществе, в котором нам приходится жить и работать,  важен уровень профессионального роста и творчества. Так что, если не найду ничего соответственно моим запросам на Севере по окончании ординатуры, а найду, скажем, где-нибудь на юге, в Негеве, то.. чем, скажите, Негев хуже Галилеи? Я потому и построил ликвидное жилье, чтобы, в случае чего, можно было бы его хорошо продать и купить похожее в другом месте.

- А как быть с такими вполне человеческими чувствами, как чувство привязанности к месту, к определенному быту, к людям и вещам, тебя окружающим? Или, например, боязнью потерять заработок – хотя бы на какое-то время?

- Очень важно не привязываться к вещам. Строить жилье под место работы – порочная практика. А вдруг с начальством не поладил? Сидеть и наживать психоз в удобных бытовых условиях? Я знаю таких людей. Нет. Нужно быть свободным, нельзя привязываться к имуществу. Это нелегко, потому и называется: "война за мобильность". В Америке, например, контракт подписывается на один год. И там профессионалы привыкли сидеть на чемоданах, пока не найдут то, что им нужно. Хотя, увы, должен признаться, к Северу, к этим местам мы с семьей очень привязались за семь лет. И хотелось бы, конечно, интересной работы здесь.

- Что вы делаете для этого? Что в ваших силах?

- Почти ежедневно учимся самостоятельно по четыре-пять часов после смены в больнице – я в цфатской психиатром, а Алена недавно перевелась в Хайфскую – она гериатр. Плюс берем всевозможные платные курсы. Мы оба проходим "итмахут" (так это называется на иврите), что отдаленно напоминает клиническую ординатуру, но длится гораздо больше времени – 5-7 лет. Готовимся к сдаче экзаменов на получение лицензии специалиста-эксперта. Экзамены сдать не просто. Письменный, например, требует не только знаний, но и концентрации и скорости мышления. Он построен по американской системе выбора одного из четырех предложенных ответов. Я уверен в своих знаниях, но не могу сказать, что мыслю быстро, все-таки возраст. И потом, у каждого свои особенности мышления.

- Но вы ведь приехали с солидным стажем специалиста-психиатра.

- Это так, я и работаю по специальности. Но под надзором мумхе, то есть лицензированного специалиста-эксперта. Я не имею права пока принимать самостоятельных решений – только с разрешения мумхэ, потому что он несет ответственность за больного, не я. По окончании ординатуры, сдав экзамены, я становлюсь самостоятельным, независимым врачом-специалистом. Это справедливо - поработав здесь, начинаешь видеть разницу между объемом профессиональных знаний, с которым ты приехал, и тем, который обязан иметь здесь специалист твоего профиля. Кстати, что интересно, закончив ординатуру, встаешь перед следующей проблемой: поиск работы. Ты уходишь из тепличных условий на свободный рынок, где серьезная конкуренция. Но мы с Аленой этого не боимся.

Привязаться к месту
Это можно сделать, лишь узнав его хорошо. У Розманов, несмотря на тотальную занятость, есть в этом потребность - нормальное желание интеллигентного человека познать среду, в которую он вписался и частью которой теперь является. Галилейская география их жизни довольно пестрая. Вначале - кибуц Гонен, где их поселили в рамках программы абсорбции врачей-репатриантов; затем город Кирьят Шмона – по окончании программы они сняли там квартиру. Теперь вот дом в Бейт-Ханании. Галилейские кибуцы, где в домах престарелых подрабатывала Алена. И наконец, Цфат, где оба работают и учатся в ординатуре. Все эти точки связаны километрами дорог, по сторонам которых – будь то деревня, курган, долина, гора или дерево – сплошь исторические объекты. Володя, если не на работе и не дома, то непременно в дороге, за рулем. Он уже готовый экскурсовод.

- Смотрите, какие интересные горы по обеим сторонам нашего шоссе, они разного происхождения: одна часть  вулканического образования – видите, черные базальтовые камни. А на другой стороне - известняковые горы Рамот-Нафтали, которые много миллионов лет назад были дном мирового океана Тетис, Средиземное море – его "осколок". Там  порода белого цвета - известняки. Эта часть – кусок Африки, а вот долина, справа от дороги – уже в  Азии. Шоссе наше постоянно ремонтируют, потому что асфальт дает трещины из-за подвижек земли, это сейсмическая зона, здесь проходит знаменитый Сирийско-Африканский разлом.

Взгляните направо - видите дерево с огромной кроной? Ему двести лет, оно чудом выросло и уцелело. Во времена турецкого мандата деревьев здесь не сажали, а что вырастало – пускалось в паровозные топки. А оно случайно выжило, за что и удостоилось мемориальной доски.

Эвкалиптовую аллею, по которой мы едем, высадили евреи, чтобы укрыться от сирийцев, которые сидели вон на той горке до 1967 года и стреляли в проходящих или проезжающих кибуцников. В последнюю войну сюда упали ракеты, и довольно много эвкалиптов обгорело. Но они выживут и через пару лет восстановятся – у них очень развитая "кровеносная" система, корни сидят глубоко в этой земле и выпивают по сто литров воды каждый день. А кору эвкалипты и так сбрасывают. Следующим летом все будет зелено.

- Вы долго привыкали к новому пейзажу? Ведь все здесь так непохоже на среднюю полосу России, на Новгород, откуда вы приехали. Здесь жара, эвкалипты и пальмы вместо березок?

- Мне не нужно было к этому привыкать. В детстве я жил в Мурманске, где служил отец. Снег, морозы. Я  любил читать разные книжки. И когда  в какой-нибудь из книжек было про южные страны, описание какой-нибудь пальмы или знойного полдня меня приводили в трепет, хотелось туда уехать. И вот я все это вижу, и мне к счастью уже никуда не нужно уезжать.

В последнюю войну

- А вот здесь стояли наши самоходные установки и стреляли в сторону Ливана. Мы ехали на работу, застревали в пробках между танками, бульдозерами и такими же машинами, как наша.

- Каждый день приходилось ездить?

- Да, каждый день.

- И под ракетным обстрелом?

- Случалось. Работы было много. Все хирургическое и ортопедическое отделение цфатской больницы вдруг приобрело этот зеленый цвет, цвет солдатской формы. Некоторые из солдат еще были в маскировке, грязные, пропотевшие, с оружием. Много солдат, много людей, которые их проведывали. Больница стала фронтовой. Раненые шли через хирургов и ортопедов напрямую, сразу в операционную. Сам я  видел раненых после операции, когда они начинали приходить в себя и рассказывать, что произошло. Мотивация у ребят была очень высокая, они рвались обратно, в Ливан. Им важно было выписаться как можно быстрее из больницы, не отстать от своих. Евреи, черкесы, друзы. Интересно было наблюдать посещение солдат-друзов. Все эти шейхи, вся хамула (община) приходила со своими кофе и пахлавой. Им было очень важно, что друзья окружили постель раненого героя, семеро братьев, четверо дядьев, два шейха сидят, ремнями перепоясаны, и рассказывают, как они  воевали в 1973 году, в войну Судного дня.  Говорят по-арабски и на иврите. Это волнующие сцены.

- Война и поведение разных людей в экстремальных условиях наверняка должны были подтолкнуть врачей вашего профиля к каким-то новым профессиональным исследованиям.

- Да, возникли новые проекты. Я взял себе тему как раз о поведении разных культурно-этнических групп во время войны. Интересно, как люди по-разному реагируют…

- Ну и как же реагировали русские репатрианты?

- Они-то как раз меньше других обращались к психологам и психиатрам.

- Чем, по-твоему, это обусловлено?

- Израильтяне не стесняются своих чувств и страхов. Для них – норма обращаться к психологу или психиатру в стрессовых ситуациях. И войны для них – реальность, надо уметь выжить, чтобы победить. Я, например, в детстве только играл в войну, в "немцев и наших" - мы были воспитаны на войне, как на явлении, при котором паникеры, трусы, мародеры расстреливались на месте по высочайшему приказу. И потому быть паникером, трусом не просто стыдно, но и опасно. Так воспитывалось уважение к себе. Видимо это и останавливало бывших советских граждан, они считали это проявлением слабости. Разумеется, не все сто процентов вели себя так. Я видел и тех из нашей алии, которые просто исчезли с работы, взвалив ее на оставшихся. И они сегодня даже не понимают, почему им не оказывают прежнего внимания и уважения.

Сейчас я работаю в новом совместном проекте Национального страхования и цфатской больницы, инициатором которого стали именно врачи-психиатры.

Проект такой: изучение явления массового поражения. Психиатры находятся в контакте с теми людьми, кто обращался к нам за помощью во время войны. У проекта несколько этапов: выявить пострадавших, провести интервью, и если это необходимо, проводить лечение. Национальное страхование выделяет финансовую помощь пострадавшим.

"И все-таки я – израильтянин"

- Володя, прошло семь лет – ощущаете ли вы себя израильтянином?

-  Недавно я впервые съездил в Россию, и там осознал, что я – стопроцентный израильтянин. Я чувствовал себя иностранцем, хотя прошло всего семь лет. Ощущение было субъективным, я смотрел на себя со стороны и понимал, что не пережил того, что пережили те мои друзья, кто жил в России все это время. Они называли имена и фамилии лидеров, а я их не знаю, и они удивлялись, как это может быть. Я не разделял их некоторые политические настроения – ну, например, антиамериканские или проарабские. И на меня смотрели, как на человека, который уехал куда-то на ту сторону Луны. Мой хороший приятель спросил меня там перед концом встречи: "Вовка, скажи честно, а там люди такие же, как мы?"

А когда здесь мне говорят израильтяне, что вы, русские, ничего не знаете о войне, это ваша первая война, а мы выросли бомбоубежищах – вот в этом случае я себя не чувствую израильтянином, да, я не боюсь этих ракет, потому что не вырос в бомбоубежище.
В Израиле, в банке, например, я чувствую себя израильтянином, а на экзамене по психиатрии – русским. Это амбивалентное чувство. И я не думаю, что стоит отказываться от той русской половины, которая в нас остается. Мы, взрослые,  вынуждены сосуществовать с кучей новых внешних объектов, мы берем самое лучшее - то, что нам подходит. В то время как дети берут все, плохое и хорошее. Взрослый выбирает себе объект, отбирает то, что кажется ему гармоничным. Я представляю себя монетой, у которой две стороны.

И все-таки я - израильтянин. Я с удовольствием "достаю из широких штанин" "даркон"  (паспорт) на границе. И с удовольствием возвращаюсь сюда, домой. Я не устаю удивляться этому месту, этому лесу, Хермону, Галилее – все это до сих пор меня радует. Этот пейзаж… я могу сказать – он мой. Да, он мой.

Алла Никитина